Он помнил всё. Каждую прочитанную страницу, каждый увиденный анатомический атлас, каждый мимолётный взгляд на рентгеновский снимок. Его разум был идеальной медицинской библиотекой. Но мир за пределами учебников и операционных оставался для него сложной, непонятной головоломкой.
Его руки в операционной творили чудеса. Он чувствовал болезнь — не как набор симптомов из учебника, а как смутную тень на периферии сознания, как лёгкий диссонанс в отлаженной симфонии тела. Шёпот начинающегося воспаления, тихий стон надрывающейся ткани — всё это было для него громче крика. Коллеги восхищались и пожимали плечами. Гений? Бесспорно. Но за обедом он мог увлечённо говорить о мультфильмах для малышей, а сложные шутки коллег пролетали мимо, оставляя на его лице лишь растерянную улыбку.
Его эмоции были простыми и яркими, как в детской книжке: радость от успешной операции, грусть, если пациенту было больно, искреннее недоумение перед лицом человеческой хитрости или лицемерия. Он спасал жизни, проводя ювелирные операции, а потом мог искренне расстроиться из-за сломанной игрушки или конфликта в больничной столовой. Мир взрослых с их недомолвками, амбициями и игрой в социальные роли был для него чужим и немного пугающим. Он жил в двух реальностях: в одной он был виртуозом, держащим на кончиках пальцев человеческие жизни, а в другой — вечным ребёнком, для которого самая большая сложность — это понять, почему люди не говорят прямо то, что думают.